Надежда Мандельштам в 1968 году писала с радостью, что поэзия воскресла в самиздате.
Да, поэзия воскресла в самиздате, а с 1988 года вырвалась и на типографский простор. То же самое можно сказать о философии, истории и искусствоведении.
Воскрешение поэзии, философии, истории, искусствоведения не произвело того фурора, который произвело воскрешение религии. Между тем, все четыре процесса проходили по одной и той же схеме: горячая фаза в 1960-е годы, остывание в 1970-1990-е и охлаждение после 1995 года. Последняя дата условна, ключевыми событиями (по сей день вытесняемыми из коллективной памяти) остаются расстрел парламента, символизировавший конец относительной политической свободы, и начало бойни в Чечне, символизировавшей конец всего прочего.
Воскрешение религии шло замеделенным шагом уже по той простой причине, что тут самиздатом было не обойтись. Воскрешение поэзии достигло апофеоза в чтении стихов на стадионах. Обычно точкой отсчета считают 1962 год, но Евтушенко читал стихи на стадионе «Динамо» и в 1957 году. Он читал стихи на стадионах и в разгар застоя, и после релокации в США в Гейдельберге, на стадионе же. Очень символично. Впрочем, более символично вырождение Евтушенко в Быкова и Ефремова, в гламурном проекте «Гражданин поэт».
При этом власть продолжала держать руку на кране. В Политехническом музее (800 слушателей) и на Лужниках было дозволено при условии предварительной цензуры. У памятника Маяковскому (поставлен в 1958 году) было запрещено почти сразу. Ольга Андреева в 2020 году писала: «Поэтическим сборищам никто не препятствовал, и стихийную трибуну возле Маяковского стали все чаще посещать диссиденты. Стихи становились все острее, а обсуждения — все более критическими. Начались задержания. Осенью 1961 года произошло несколько столкновений любителей поэзии, среди которых было много пьяных и диссидентов, с дружинниками. После этого выступления «под Маяковским» были прекращены».
Андреева самоцензурировала тот простой факт, что слова «диссидент» в ту эпоху не было вообще, да и слово это — гебешная фикция. Вполне гебешна она в уравнении поэтов с пьяными, а гебешников — с дружинниками. На самом деле,. целый ряд поэтов был вовсе не «задержан», а отправлен в концлагерь. Таким образом, политическая полиция изначально контролировала «воскрешение». Сессиль Вессье в книге ««За вашу и нашу свободу! Диссидентское движение в России»« (Москва, 2015) писала:
«14 апреля 1961 года, в годовщину смерти Маяковского, группа молодых людей публично зачитывает список жертв сталинских репрессий, это происходит за полгода до XXII съезда КПСС, признавшего, что эти репрессии были массовыми и затронули все слои общества. «Партия и правительство» не дремлют — несколько участников этой акции (впоследствии — известные диссиденты) арестованы. Двадцатидвухлетнего Юрия Галанскова отчисляют с исторического факультета МГУ за независимые взгляды и помещают на несколько месяцев в психиатрическую больницу. В октябре 1961 года Владимир Осипов, студент-философ Эдуард Кузнецов и тяжелобольной Илья Бокштейн, семь лет проведший в туберкулезном санатории, были обвинены в «антисоветской деятельности», а несколько месяцев спустя приговорены: Осипов и Кузнецов — к семи, а Бокштейн — к пяти годам исправительных лагерей. Других активистов исключили из комсомола. К концу 1961 года неформальные встречи на площади Маяковского снова прекращены».
В 2022 году так же были отправлены в концлагерь за чтение антивоенных стихов на том же самом месте Егор Штовба и Николай Дайнеко.
Своеобразным символом преемственности поэзии и православия может служить выход в 2009 году книги Евтушенко «Моя футболиада» в Полтаве с предисловием Романа Альбертовича Осадченко (род. в 1956 году), в Московской Патриархии известный под именем «митрополит Филипп». Кстати, не «ельцинского разлива» православный, окончил биофак в Харькове в 1979 году и был рукоположен Мартишкиным в 1980 году.
Нужно упомянуть и «евангельские» стихотворения Пастернака из «Доктора Живаго», с 1958 году ставшие доступными в России — в их восприятии объединилось упование на поэзию и христианство как то, что победит тоталитаризм Кремля.
Поэтическое воскрешение закончилось — точнее, было активно задавлено — после осуждения Бродского и высылки Галича. Но оно закончилось бы и без этого, и ничего в этом дурного нет. Поэзия и не должна быть «государственным явлением». Хотя начинается поэзия именно с «государства», ведь Гомер отнюдь не лирик, у него вполне дембельское сочинение с антивоенным кукишем в кармане (кукиша этого, как и пацифизма Геродота и Ксенофонта, почти никто из потребителей не замечал ни в древности, ни в наши дни).
Воскрешение религии продолжилось ровно по тому же сценарию. «Диссидентов» политическая полиция «отжала», загнала за Можай, «государственники» после 1991 года получили теплое насиженное место у трона. То самое место, которое Церковь занимала и формально с «крещения Руси», которое в 1917-1991 годах было отдано марксизму-ленинизму. Произошло возврашение законного владельца? Не совсем, все-таки возвращение было не вполне формальным и на иных условиях. Ельцин и Путин не Романовы, это твердые ленинисты, их поводок значительно короче и жестче.
Означает ли «православизация» тоталитаризма, что Бога нет? Таково мнение государственных интеллектуалов — той части, которой разрешено оставаться атеистами и агностиками и которая кормится из рук тоталитаризма, обижаясь, что корм перепадает и «церковникам». Но разве существование Евтушенко доказывает, что поэзии не существует? Существование Союза писателей доказывает несуществование Венички Ерофеева?
Никуда поэзия — настоящая — не девалась, хотя было ее немного. Никуда не делся Бог, осталось и православие. Как поэзия соотносится с государственными реалиями — которые в условиях тоталитаризма суть реалии жизни вообще, почему тоталитаризм и называется тоталитаризмом? По-разному. В конечном счете, тоталитаризм остается вторичным по отношению к «демократическому капитализму» явлением, раковой опухолью на теле буржуа. Буржуа склонен рассматривать поэзию и религию как милых, но хлопотных собачонок (может быть, раньше и ярче всего это выражено в монологе отца главного героя «Роб Роя», 1817 год). Буржуа — это Иуда, который сверг Понтия Пилата и Каиафу, сел на их место как Трамп на место Джорджа Вашингтона, и со смехом вспоминает забавный казус с 30 серебрениками — с каких же ничтожных сумм я «поднялся»!
А Бог есть, поэзия есть. Хотя поэзия, конечно, не Бог в святых мечтах земли, как выразился один псевдо-поэт. Тут, конечно, то качественное отличие религии от поэзии, что Евхаристия реальна, а Евтерпа поэтическая выдумка. Является ли «терпейн» как «удовольствие» в имени Евтерпа («Благоудовольствие) однокоренным с русским «терпеть», немецким «штербен»? Кажется, нет, хотя хотелось бы, чтобы да. Во всяком случае, блаженны терпеливо несущие свой крест, будь он в прозе или в стихах, в вере или в неверии, — несение креста сомнительное удовольствие, но все же это очень часто единственный способ не приколачивать ко кресту окружающих.
