Сами по себе автопортреты Ван Эйка или Фуке не были бы делом революционным. Они лишь возродили искусство, которое было и в античности, и которое неплохо сохранилось в статуях, но есть и икона Синайского Спаса, и портреты Фаюма — правда, совсем уж китчевые, коммерческий поток для тщеславия родственников покойного.
Возрожденное искусство реалистического портрета стало, как и за полторы тысячи лет до этого, служить богатстве и доминированию. Главное для художника былозатушевать, ослабить то странное напряжение, которое присутствует в лице любого раглядывающего себя человека. Напряженный поиск себя в своем лице. Сильные мира сего не ищут себя, они демонстрируют себя. «Репрезентируют».
В этом смысле «революция лица», великая ренессанская живопись была скорее контрреволюцией, попыткой уничтожить лицо, замаскировать его пустоту.
Лицо и не может быть революционным открытием. Лицо всего лишь внешнее, и не то внешнее, через которое входят во внутреннее. Лицо — как и музыка, и скульптура, и любой вид искусства — не слово. Это символ, и диапазон действия его ограничен как у всякого символа.
Художники пытались и пытаются это преодолеть— в отличие от милых и бесчеловечных селфи, принимающих как данность идентичность лица и личности, а в итоге убивающих и то, и другое. Попытки художников это пытка художника. Есть этот привкус пытки и в автопортрете Ван Эйка с чудовищным красным тайфуном, который то ли порождает лицо, то ли поглощает, и в автопортретах Фуке, Леонардо, Рембрандта. У Бэкона эта пытка нашла точное выражение: он пытал папу Иннокентия, сдирая с него властительную маску. Бэкона оправдывает то, что он точно так же сдирал маску с себя, со своих друзей и любовников, сдирал и ту маску, которая обнаруживалась под содранной. Но добраться до подлинника так и не смог. Потому что нет его, подлинника. Подлинник возникает при встрече, при контакте. Как нет «настоящего слова», есть лишь «настоящий разговор».
