«здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества?» (Ин 6:9)
Иларий Пиктавийский (ок. 315-367 гг.) епископ нынешнего Пуатье (кстати, был женат и имел дочь) прокомментировал это так:
«До сих пор они зависели от пяти хлебов — то есть пяти книг закона, и вскармливались двумя рыбами — то есть проповедью пророков и Иоанна. Ибо в делах закона была жизнь, как исходит она и от хлеба, а проповедь Иоанна и пророков силою воды восстановила надежду человеческой жизни».
Через полвека Иероним Стридонтский толковал чуть иначе: мальчик-де символизировал Моисея. Две рыбы, по Иерониму, это Ветхий Завет и Новый. Жан Птифис (С. 144) считатает, что две рыбы – это писания пророков и псалмы. Версия Птифиса не очень хороша, потому что во времена Иисуса Священное Писание – «Танах» на иврите – делили на Тору, Невиим – это «Пророки», но сюда включались и хроники, и «ктувим» -не только псалмы, но и «литература премудрости», и опять хроники – Паралипоменон, и Неемия и т.д.
Птифис еще и 12 коробок истолковал как символ Израиля, 12 колен. И апостолов двенадцать… В случае с апостолами, возможно, Иисус имел в виду Израиль, но в случае с коробами…
Все подобные толкования попахивают «гематрией» – это когда начинают слова заменять цифрами.Самый знаменитый пример – Пьер Безухов, пытающийся уравнять имя Наполеона с 666. До арабских цифр числовые значения были на буквах – в России это держалось до 17 века, а у старообрядцев и по сей день. Впрочем, я видел и в «новообрядческом» магазине настенные часы с буквами вместо цифр.
Есть ли вероятность, что евангелисты вкладывали именно такой смысл? Вероятность есть, но не более того. Внимание на это обращать… Даже придавать важное значение тому, что апостолов было именно дюжина, и тут точно Иисус имел в виду символ всего народа, — вряд ли стоит. Вот Иоанн упоминает, что хлеб был ячменный, то есть, дешевый. Но не упоминает, чтобы при чуде хлеб стал пшеничным.
Придавать большое значение символам вообще не стоит. Символы – средство помощи для открытия огромного и сложного мира, в котором общаются Бог и человек. Или в котором люди говорят о любви. В общем, мира, который перпендикулярен миру материальному, потому и сложен. Непривычные мы к нему, нам бы тик-токнуться и спать. Вообще, главное чудо – наша способность из нашего, земного мира, поглядывать на невидимый мир, даже не поглядывать, а просто жить в обоих измерениях творения. Когда начинают все истолковывать как символы, да еще цифровые, происходит анти-чудо: земной мир уничтожается как полноценный мир, становится только символом, только тенью мира духовного. И это в лучшем случае, а в худшем просто обстругивается материальный мир, сокращается до огрызка. Был мальчик, был Моисей, остается один Моисей.
Владимир Соловьев написал в 1892 году:
«Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами —
Только отблеск, только тени
От незримого очами?»
Но это ведь не о гематрии, не о незначительности «видимого». Это как раз о том, что видимый мир – Божье творение, а не дорожный указатель, простой и понятный. Видимый мир не отсылает к другому, он есть часть цельного творения, и незримое очами это часть зримого, как и наоборот. Просто не надо забывать, что невидимый мир тоже сотворен Богом, а не придуман поэтами и философами, как надо помнить и то, что невидимый мир это отнюдь не Бог. Символы – это язык общения в тварном мире, а сам тварный мир не символичен, духовный мир тоже вполне материален, тварен, реален не менее сотворившего его Духа. Это и восхищает, это и заставляет кричать Богу: «Обалдеть! Спасибо! Твой мир шикарен своей материальностью!» Да, мы видим тень, но эта тень неимоверна плотная, яркая, реальная. Если палка, которой можно убить, всего лишь тень чего-то, то каково же это чего-то, как стыдно использовать палку для убийства! Если такова теневая стороны космоса, то каков же космос в его цельности! Эту тенистость можно и нужно ценить, наслаждаться и ею, и предвкушением того, каково будет в вечности. А пока хлеб это именно хлеб, рыба именно рыба, и мальчик был именно мальчик, а не Моисей, как любовь есть именно любовь, радость именно радость. Есть в постоянном поиске символических значений какой-то страх перед разнообразием и сложностью Божьего творения, упрощенчество, схематизация. А мир, напротив – распускается как роза, усложняется, и поэтому и может насытить человека даже после воскресения, даже в бесконечной жизни. Скучно не будет не потому, что мы будем разгадывать символы, а потому что мы будем не поспевать за освободившейся от нашего греха реальностью.