Читаю электронно книгу Уоллеса Дэниэла о Якунине, 2024 года. Я не читал книгу Дэниэла о Мене (2016 года), но в книге о Якунине достаточно четко говорится и о Мене. Меня поразила рецензия на книге Дэниэла 2006 года о православии в России (сама книга недоступна), из которой яствует, что автор симпатизирует Кочеткову и академику Лихачеву. Для меня эти имена верный показатель непонимания каких-то базовых вещей. Не увидеть пропасти между Кочетковым и Менем — недопустимо для исследователя и странно для христианина.
Впрочем, главное, чего мне не хватает у западных историков русского христианства — их неумение (неспособность, нежелание) рассматривать Россию в контексте Запада. Для них Россия это экзотика, деспотизм до 1917 года и тоталитаризм после 1917 года, не имеющая совпадений с жизнью Запада.
На мой взгляд, никакой особой экзотики нет. Российский тоталитаризм даже приблизил Россию к Западу, потому что этот тоталитаризм есть продолжение самодержавие с прививкой капитализма и колониализма. Ленин вполне викторианский деятель, только запоздавший и разнузданный — как и другие тираны ХХ столетия. Тоталитаризм — эхо империализма, уродливая деформация капитализма, а не социализм и уж тем более не коммунизм.
Что до религиозной жизни, то в России ситуация ровно та же, что на Западе. Есть государственные религии — РПЦ МП аналог католической Церкви в Италии, епископальной в США и англиканской в Англии. Аналог карикатурный, но существенно совпадение в зашкаливающем уровне конформизма. Это религиозность чиновников, аппаратчиков, у которых на первом месте сохранение статус кво и недопущение никакой реальной коммуникации, обсуждения проблем, тем более, новаций. Это консерватизм самого худшего толка — охранительный. Напоминает аккуратно подстриженный английский газон, по которому нельзя ходить — поэтому английские газоны такие аккуратные, а не потому что их веками стригут. Собственно, такой газон уже неотличим от пластмассового, и его можно свернуть в рулон и переместить на новое место. Так эти газоны и продают богачам.
Эта чиновничья религиозность удовлетворяет запросам не столько государства, которое, разумеется, на Западе играет вторичную роль, сколько основных потребителей — буржуа. Среднего класса. Средний класс нуждается во всем среднем, подрезанном, не вылезающем, и Бог у среднего класса тоже средний, не мешающий главному — бизнесу. Бизнес может быть продажа ниток, может быть производство атомных бомб, неважно, содержание бизнеса ничто, доход всё.
Поток «англиканской», казенной теологии по сей день идет в Россию мощным — в сравнении с другими — потоком. Книги переводятся, наполняют интернет. В интеллектуальном отношении это книги-жвачки, каковыми были книги казенных марксистов-ленинцев в 1920-1980-е годы. Путинское царствование породило аналогичную теоболтологию на русском языке, местного производства, такую же бессмысленную, запоняющую все отведенное ей пространство (не очень большое). Внутри этого пластмассового сада есть разные кластеры, некоторые «либеральнее», некоторые «консервативнее», но в любом случае их взгляды заранее кастрированы, стерильны, заведомо не имеют отношения к реальной жизни, просто развлечения чиновников от религии.
Мень — представитель русского аналога «модернизма», точнее, аджорнаменто, «открытого христианства». Якунин — аналог «теологии освобождения». Этто не противоречащие друг друг другу позиции. А вот «катакомбная Церковь», Кочетков, «карловчане» — это русский аналог фундаментализма. Фундаментализм разных оттенков, но одинаково не принимающий открытости и свободы. Есть и русский аналог движений, делающих акцент на защите ЛГБТ. Всё это очень миниатюрно, но и казенная церковь тоже ведь миниатюрна.
Держать в уме контекст Запада необходимо. Правда, это может привести к некоторому отчаянию, ведь получается по Лецу: «Пробьешь ты головой стену и окажешься в соседней камере». Бегство на Запад не изменит среды (разумеется, нее считая прибавки в качестве уровня материальной жизни). Но на афоризм Леца найдется изречение св. Силуана Афонского: «Держи свой ум во аде и не отчаявайся». И в ж...пе есть жизнь!
Дэниэл критически оценивает оптимизм Якунина: «Всю свою жизнь он продолжал воображать, что грядут перемены. ... Он часто преуменьшал проблемы, стоявшие перед ним ... Ошибки в расчетах, сделанные даже с лучшими намерениями, принесли ему много страданий» (23).
На самом деле, ровно то же можно сказать о Мене. Сам отец Александр считал, что Якунин (и Эшлиман) больше бы сделал, оставаясь приходским священником. Действительно, после Меня остался приход из нескольких сотен человек, а что осталось после Якунина?
Только, во-первых, и после Меня мало что осталось. Во всяком случае, творческого, открытого, диалогического христианства — не осталось. Прошла очередная фаза либеральности, оттепель и НЭП кончились, и возродилась самоцензура, сведшая всю открытость к осторожным, хотяи пространным, культурологическим речам.
Во-вторых, после Якунина остались десятки людей — священников, епископов, даже патриархов — которые, конечно, очень маргинальны, но они живут, несмотря на колоссальное давление. Они очень разные, но все же есть.
В-третьих и в главных, на Западе ровно та же проблема. Мень и Якунин — это ровно то же послевоенное поколение, рождения 1940-х годов рождения, что и на Западе «поколение Вудстока», «поколение баррикад 1968 года», рок-н-ролла, хиппи, «революции Иисуса». Первое не столько мирное, сколько массово зажиточное поколение. Настоящее потребительское общество, где молодежь не знала жутковатых тягот предыдущих эпох. В 1920-е годы был, конечно, угар, но это был угар немногих, богатеньких буратин, а тут, благодаря науке и технике (и, конечно, гению капитализма) изобилие излилось на большинство. Конечно, Меню досталось сильно меньше, чем его западным сверстникам, но все же досталось. Отдельной квартиры (не говоря уже о доме) не досталось, но поездил он много, отдыхал в Средней Западе и в Крыму, на художественные выставки ходил, и надежды питал.
Надежда — вот что было самым ярким в 1950-1960-е годы. Даже в Африке и Латинской Америке. А потом — видимо, начиная с войны во Вьетнаме на Западе и с вторжения в Чехословакию на Востоке — надежды стали угасать. Виноватым казалось предыдущее поколение, и оно было очень виновато, «мужички за себя постояли», но все-таки и поколение надежды тоже оказалось не таким уж беззаветно преданным идеалам. И тут считать, что Якунин был слишком оптимист, означает проповедовать мрачноватый пессимизм, а вовсе не академический реализм и уж тем более не христианское дерзновение.
