Четвертое евангелие так объясняет «вход в Иерусалим»:
«Иисус же, найдя молодого осла, сел на него, как написано: «не бойся, дщерь Сионова! се, Царь твой грядёт, сидя на молодом осле». Ученики Его сперва не поняли этого; но когда прославился Иисус, тогда вспомнили, что так было о Нём написано, и это сделали Ему. Народ, бывший с Ним прежде, свидетельствовал, что Он вызвал из гроба Лазаря и воскресил его из мёртвых. Потому и встретил Его народ, ибо слышал, что Он сотворил это чудо» (Ио 12:14-18).
Это объяснение чрезвычайно логично. У Марка и других синоптиков никакого объяснение энтузиазму людей нет. Вообще никакого.
Почему Лазарь был так основательно устранен из рассказов синоптиков?
А почему в Четвертом евангелии так основательно устранен апостол Петр?
Может, Петр не устранен, а именно Андрей играл ту роль ближайшего ученика, которую потом приписали Петру, и которую Андрей играет в Четвертом евангелии?
А что бы предпочел современный человек: воскресшего Лазаря, который вот, живой, разговаривает, ходит, не произнося никаких поучений, ни к чему не призывая, или воскресшего и вознесшегося Иисуса? Который есть только в благодати, только в опыте веры? Который не о том, что воскресение возможно, а о том, что подставь щеку и люби врага?
На Лазаря – или на рассказы о прошедших через клиническую смерть – спрос побольше. Ненамного, но побольше. Тут надежда без обязательства. Надежда, не требующая ничего поменять в своей жизни. Надежда, даже не требующая вера. Надежда как декорация, задник на сцене, где все люди актеры, как выразился Шекспир. Украшение.
А Иисус не украшение. Хотя мы пытаемся из Него сделать декорацию.
Нет уж, лучше не видеть и жить Духом Христовым, чем видеть и жить надеждами на всё хорошее.
